Эти термины вошли в лексический фонд коммуникативистики недавно, но быстро укоренились, получив признание и известность благодаря вескому теоретическому обоснованию в книге профессора социологии Калифорнийского университета Мануэла Кастеллса “Возникновение сетевого общества” - первого тома его трилогии “Информационный век: экономика, общество и культура”. Из многих работ, посвященных проблемам развития информационного общества, которые были опубликованы в 1980-1990 годы в разных странах мира, монографическое исследование Кастеллса выделяется многообразием и убедительностью доводов, с помощью которых автор упорно, но не навязчиво, сбалансированно и гибко стремится заинтересовать читателей актуальностью выявленных им новейших тенденций в общественной жизни мира, их сложностью, противоречивостью и в перспективе неоднозначными результатами для судеб человеческой цивилизации. Не претендуя на монополизм, он бережно учитывает опыт коллег, но, усваивая его, стремится удержаться на собственных позициях и завоевывает внимание оригинальностью своих наблюдений, аргументов, выводов, сомнений и надежд.

Оригинальность проявляется в определении такого ключевого для современной коммуникативистики и социологии понятия, как “информационное общество”. Кастеллс предлагает свой вариант термина - ” информациональное общество” (informational society), логично мотивируя это предложение аналогией с понятием “индустриальное общество”, в терминологическом названии которого суффиксально подчеркивается мысль о его индустриальной, а не какой-либо иной основе. Элементы индустрии могут быть и имеются в обществах разного типа, рассуждает он, но только то общество следует считать индустриальным, фундаментом которого является всестороннее развитие индустрии, влияющее и на культуру и на характер общественного бытия и сознания в целом.

Нечто подобное характерно и для информации, которая существует и развивается на разных этапах истории общества, но только на современном в условиях акселерантного распространения электронных средств связи она становится структурообразующей основой развития общества нового типа - информационального. Этот термин в трактовке Кастеллса “указывает на атрибут особой формы социальной организации, в которой создание информации, ее обработка и передача становятся фундаментальными источниками производительности и власти благодаря возникновению в данный исторический период новых технологических условий”. Поясняя свою мысль, Кастеллс отмечает, что ядром такой новой формы коммуникационной организации общества является не информация per se, a “сетевая логика его базисной структуры” [1], придающая распространяемой информации особые качества и функции, системно преобразующие все основные сферы жизнедеятельности людей - от экономики и политики до образования и культуры.

Называя этот новый тип информационного / информационального общества сетевым, автор книги стремится многопланово продемонстрировать ведущую роль компьютеризированных информационных линий связи, которые пронизывают общественную жизнь современного мира в различных направлениях - горизонтально и вертикально, внутри отдельных стран или регионов и транснационально, образуя разветвленную сеть коммуникаций, функции которых часто сравниваются с функциями нервной системы, управляющей организмами. Прибегая к такому сравнению, канадский культуролог Г.М. Маклюэн предсказывал гибель “галактики Гутенберга” и наступление эры слуховизуальной чувственной постписьменной культуры на основе телеэлектронной видеотехники.[2] Кастеллс в отличие от Маклюэна и его последователей не фетишизирует ни новую “электронную чувственность”, ни отказ от книжной грамотности, ни технологические возможности электронно-информационных супермагистралей и стремится к “плюралистической перспективе, которая объединяет вместе культурную идентичность, глобальное переплетение сетей и многомерную политику с широким кругом интересов”. Только с помощью такой перспективы и можно, по его мнению, применить правильную методологию и объяснить особенности того “мультикультурного, взаимозависимого мира” [3], который открывается перед человечеством накануне нового тысячелетия, не подменяя при этом глубокий анализ поверхностным наблюдением и не сводя теоретические выводы к комментариям.

Стремясь к такой цели, Кастеллс предваряет свои выводы аналитическим обзором основных социально-экономических и культурных тенденций в жизни различных стран мира, которые способствуют коренным изменениям систем не только социалистической, но и капиталистической ориентации. Распался Советский Союз, закончилась “холодная война”, но меняется и капитализм, переживая, по определению Кастеллса, “процесс реструктуризации, характеризующийся большой гибкостью в управлении, децентрализацией и сетевым объединением фирм как внутри них, так и в отношениях с другими фирмами, значительно возрастающими возможностями капитала по отношению к труду при существующем упадке влияния рабочего движения, усилением индивидуализации и диверсификации трудовых отношений, массовым включением женщин в наемную рабочую силу нередко с дискриминационными для них условиями, вмешательством государства в селективное дерегулирование рынков и демонтирование системы социального обеспечения”, а также “ускорением глобальной экономической конкуренции”, “глобальной интеграцией финансовых рынков”, развитием новых промышленных центров в районах Азии и Тихого океана, экономическим объединением европейских стран и процессами “диверсификации и дезинтеграции в бывшем третьем мире”[4].

И хотя общая панорама оказывается довольно пестрой, Кастеллс все же полагает, что основной вектор прокладывает путь информациональному сетевому глобализирующемуся капитализму. От индустриального он отличается тем, что стремится не к производству товарной массы из всех доступных сырьевых источников, а к богатству знаний, черпаемых из информационных ресурсов в целях максимального использования высокоразвитой техники для удовлетворения запросов ее пользователей. Если “индустриализм ориентирован на экономический рост, т.е. на максимальный выпуск продукции”, то “информационализм направлен на накопление знаний и к более высоким уровням сложности обработки информации”.[5]

Подобно индустриализму, явившемуся результатом развития промышленных революций XVIII и XIX вв., информационализм возник и распространяется по всему миру в условиях стремительного развития электронно-технической революции во второй половине XX в. Рассматривая, таким образом, информационализм как явление глобального масштаба, Кастеллс, однако, не игнорирует и того факта, что процессы формирования информационального капитализма с его базисно-структурной сетевой логикой в различных странах и регионах имеют свою специфику выражения тех противоречий, которые неизбежно возникают “из-за увеличивающейся дистанции между глобализацией и идентичностью, между сетью и интересами конкретного субъекта”.[6] .

Корни таких противоречий могут быть связаны с конфликтами, возникающими на почве экономических конкурентных отношений, социально-политических, этнорелигиозных или гендерных разногласий. Многие из них рефлексируются в сфере культуры, которая, по определению Кастеллса, складывается из процессов “символических коммуникаций между людьми, в отношениях между людьми и природой, на базе производства (с его комплектованием, потреблением), жизненного опыта и власти, кристаллизируясь в течение истории в специфических областях” и порождая, таким образом, “коллективные идентичности” [7], скрепляемые общностью языка и традиций. В наше время в ход этих процессов властно вмешивается “новая коммуникационная система, усиленно пользующаяся универсальным цифровым языком как при глобальной интеграции производства и распределении слов, звуков и образов нашей культуры, так и при адаптации их к вкусам идентичных общностей и настроениям людей”.[8]

Примечательно, что Кастеллс не исключает плодотворных результатов вмешательства государства в разумное регулирование процессов реконструкции и развития сетевого информационального общества, но при условии, если такая политика зиждется на признании необходимости создания и совершенствования новых коммуникационных технологий как главного средства и гаранта прогрессивной модернизации жизни, сохраняющей свои “исторические разновидности в различных странах, соответствующие их истории, культуре, установлениям и специфике отношений к глобальному капитализму и информационной технике.[9] Обосновывая капиталистическую сущность информационального глобального общества, Кастеллс не оставляет без внимания свойственные ему рыночные принципы и, размышляя над положительными сторонами патронирующей позиции государства, дополняет ее конструктивной ролью рынка как стимулятора технологических новаций информационной революции. Жирным шрифтом выделяется в его книге вывод о том, что благодаря “взаимодействию между макро-исследовательскими программами и крупными рынками, развитие которых поддерживается государством, с одной стороны, и децентрализованным новаторством, которое стимулируется культурой технологического творчества и примерами стремительного личного успеха, с другой стороны, новая информационная техника может добиться процветания” и, “группируясь вокруг сетей фирм, организаций и институтов, формировать новую социотехнологическую парадигму”.[10]

В комплекс отличительных возможностей этой парадигмы, помимо ее всепроницающей сетевой логики, перманентной модернизации и конвергенции технологий, Кастеллс включает и мультимедийные репродуцирующие функции, что дает право глубже исследовать связи между видеоэлектроникой и генной инженерией, поскольку она “сосредоточена на декодировании, манипулировании и эвентуальном репрограммировании информационных кодов живой материи”. Круг таких связей расширяется по мере развития многих других сфер науки и экономики, объединяющихся и посредством “общего цифрового языка, благодаря которому информация создается, собирается, отыскивается и передается”[11], и вследствие их чрезвычайно динамичной модернизации. В этом отношении “новые информационные технологии являются не просто инструментами для применения, а процессами, которые следует развивать. Пользователи и создатели окажутся взаимозаменяемыми. Пользователи даже обретают возможность брать технику под свой контроль, как, например, в Интернете”.[12]

В отличие от технологических детерминистов причины такого динамизма Кастеллс ищет не только в самой технике, но и в исторических условиях современной рыночной конкуренции, которые подталкивают и предпринимателей и изобретателей к постоянной модернизации информационных средств и линий связи. “Прибыльность и конкурентоспособность являются действительно важными факторами технологического новаторства и роста продуктивности”,[13] - утверждает он в главе “Информационализм и капитализм, производительность и прибыльность”. Начиная с 1980-х годов роль этих факторов усиливается благодаря дерегулированию рынков и глобализации капитала, которые помогли наиболее доходным фирмам выйти на транснациональный уровень образования глобальной экономики, отличающейся от прежних форм мировой экономики прежде всего тем, что ее базисом является “новая инфраструктура, обеспеченная информационной и коммуникационной техникой”, способной объединять деятельность фирм и корпораций, расположенных в разных регионах мира, надежными линиями связи, но не способной нивелировать специфику этих регионов.

По мнению Кастеллса, “внутренняя регионализация является системным атрибутом информациональной/глобальной экономики”, находящейся в зависимости от сложного взаимодействия между исторически укоренившимися институтами и усилением глобализации экономических факторов. Более того, исследования показывают, что “глобальная экономика не является планетарной”, так как “ее основная деятельность и структура затрагивают только сегменты экономических структур стран и регионов в пропорциях, меняющихся в соответствии с особенностями позиции страны или региона в международном разделении труда”.[14] Вместе с позициями меняется и социальный статус различных слоев населения, живущего в этих странах и регионах, в зависимости от того, имеют или не имеют они доступ к благам глобальной информационной экономики. Изучение этих явлений убеждает ученого в том, что, “хотя информациональная экономика и оказывает формирующее воздействие на всю планету и в этом смысле действительно является глобальной, множество людей на Земле не имеют работы и не могут добиться ее из-за информациональной / глобальной экономики”. [15]

Уточняя эту мысль, Кастеллс указывает и на другие противоречия глобальной экономики, “возникающей на информациональном базисе производства и конкуренции, для которых характерны взаимозависимость, асимметрия, регионализация, усиление диверсификации в каждом районе, селективная инклюзивность, эксклюзивная сегментация и как результат всего этого. - необычайно изменчивая геометрия, ведущая к растворению исторической экономической географии”.[16] Иными словами, формирование глобальной экономики сопровождается процессами реструктурализации прежних стабильных общностей и организаций в сферах промышленности, науки, культуры, национальных традиций и границ, профессионального образования. Формирование же трансграничных корпораций и сетевых связей между ними ведет к распадению устойчивых трудовых коллективов, к миграции рабочей силы и безработных, ищущих спасения от безработицы и нищеты посредством смены места жительства и профессии, к фрагментации и существенным изменениям семейных и других веками складывавшихся устоев общества.

Новая технологическая парадигма создает и новую “организационную логику” перехода от массового производства с характерными для него принципами тейлоризма и фордовских поточных линий к более гибким формам, выражающим индивидуализированные запросы потребителей информациональной/глобальной экономики, которая “трансформирует сигналы в товары посредством обработки информации”.[17]

Значительную поддержку этому сетевому предпринимательству оказывает “дух информационализма”, сопряженный с культурой не в традиционном значении - как системы ценностей и комплекса институтов, а с культурой новой - виртуальной, создающейся “в визуальном опыте компьютеров в киберпространстве путем преобразования реальности”. Такая культура, по определению Кастеллса, отличается эфемерностью, представляя скорее “смесь опытов и взаимодействий, нежели хартию прав и обязанностей”. Но она не является и просто фантазией, “поскольку информирует и воздействует на важные экономические решения в любой момент жизни сети”, охватывающей различные сферы общества[18], включая и сферы трудовых, процессов и рынков труда, где дух информационализма провоцирует возникновение новой модели рабочей силы - флекстаймерство (flextime - свободный режим рабочего дня).

Футурологи предсказывали новые модели труда и до Кастеллса. Олвин Тоффлер, например, считал, что компьютерная техника ликвидирует разрыв между производителями (продюсерами) и потребителями (консьюмерами) и создает “экономику просьюмеров (синтез слов producer и consumer) завтрашнего дня”, трудовая деятельность которых может быть организована не на промышленных предприятиях, а дома в “электронных коттеджах” без прежних рыночно-фабричных императивов.[19]

Кастеллс вносит свои коррекции в такие концепции. Опираясь на данные анализа конкретной ситуации в мировой экономике 1980-1990-х годов, он связывает переход к информациональному обществу не с “просьюмерами”, а с “флекстаймсрами”, появление которых знаменует не исчезновение рыночных отношений капитализма, а их реструктурализацию, происходящую под влиянием информационализма, что способствует, с одной стороны, децентрализации производства, подвижности и индивидуализации труда и фрагментации общества, а с другой стороны, объединению и координации всего этого с помощью компьютерных сетей и интерактивных связей, будь то связи “между континентами или между этажами одного и того же здания”.[20]

В противовес идее Тоффлера относительно “электронных коттеджей” как основных ячеек информационного общества “просьюмеров”, а равно и идее Маклюэна относительно “глобальной деревни”, объединяющей всех жителей планеты “неотрайбалистским” погружением в мифы телевизионной сверхреальности, Кастеллс предсказывает развитие коттеджей особого типа, специально оборудованных для индивидуальных интересов и возможностей пользователей информационных сетей получать по заказам нужные им сообщения и услуги, которые циркулируют глобально, а распределяются локально.

Концепция “глобальной деревни” возникла в условиях бурного развития эфирного телевидения, распространявшего свою информацию, рассчитанную на массовую аудиторию и массовую культуру. Новые электронные медиа, несмотря на присущие и им тенденции к стереотипизации содержания многих программ, все же отличаются своей “многоликой децентрализацией и подвижностью. Они расползаются во все стороны как колонии микроорганизмов” и “в противоположность Галактике Маклюэна в технологическом и культурном отношениях обладают свойствами интерактивности и индивидуализации”.[21] Констатируя эти качества, Кастеллс, однако, их не идеализирует, указывая и на тот факт, что в отличие от массовой доступности эфирного телевидения для широкой аудитории новые электронные медиа, несмотря на все свои преимущества в отношении “заказного” индивидуализированного обслуживания пользователей сети в интерактивном режиме, пока еще остаются малодоступными для небогатых людей или жителей стран со слаборазвитой компьютерной техникой. ‘

Вместе с тем Кастеллс показывает в своем исследовании, что “компьютеризированные коммуникации могут быть мощным средством усиления сплоченности космополитичной элиты”, которая в противовес большинству населения в различных странах мира, не имеющего доступа к этим средствам связи, прочно интегрируется в новый мир коммуникаций, связанный с развитием мультимедиа как системы, считающейся орудием власти, потенциальным источником огромных прибылей и символом сверхсовременное”.[22] Космополитичной эта элита становится потому, что находящиеся под ее контролем узлы сетевых потоков информации могут занимать трансграничное положение, тогда как простые люди живут локально в своих городах и странах. “Пространство власти и богатства проектируется по всему миру, а жизнь обычных людей и их опыт имеют корни в своих местах, в своей культуре, в своей истории. Чем основательнее социальная организация базируется на внеисторических потоках информации, вытесняя логику какого-либо конкретного места, тем более логика глобальной власти избегает социополитического контроля локально-национальных обществ с исторической спецификой”. “Короче: элиты космополитичны, люди, к ней не принадлежащие, локальны”.[23] Поэтому “элиты формируют свое собственное общество и конституционируют символически изолированные общности” в качестве неких “пространственно ограниченных межличностных сетевых субструктур”.[24] Хотя, как отмечает Кастеллс, есть у этой элиты и вполне земные общие пристрастия к роскошным офисам, особнякам, гостиницам, ресторанам, курортам и средствам связи и они любят собираться вместе, демонстрируя свои стили одежды, интерьеры и образ жизни как “символы некой интернациональной культуры, идентичность которой обусловлена не спецификой какого-то общества, а принадлежностью к управленческим кругам информациональной экономики”.[25]

В этико-эстетическом плане такая элитарная культура поддерживает принципы постмодернизма, который “порождает смесь элементов, выражающую поиски формальной гармонии, создаваемой из трансисторических стилистических провокаций. Предпочитаемой формой выражения становится ирония. Но более всего постмодернизм намерен выражать почти непосредственным образом свою новую доминирующую идеологию, утверждающую конец истории и вытеснение понятия локальности из поточного пространства”.[26]

Следует отметить, что “поточному пространству” (space of flows) в книге Кастеллса уделяется особое внимание, ибо он полагает, что в информациональном обществе меняются принципы не только материальной, но и духовной жизни людей, преобразуя их психологию, менталитет и все прежние философские представления о мире, времени и пространстве. На смену восприятиям пространства в связи с динамикой социальных отношений людей в их временной практике в информациональном обществе приходят идеи поточного пространства, которое вне временных границ образуется “вокруг потоков капитала, потоков информации, потоков технологии, потоков организационного взаимодействия, потоков образов, звуков и символов, доминирующих в процессах нашей экономической, политической и знаковой жизни”.[27] Идеи такого “поточного пространства” придают социальной практике фрагментированный характер, а взглядам на нее - релятивизм. Пространство начинает казаться лишенным локальности, а время - безвременным континуумом, если полагать, что многие важные явления, ситуации и процессы в жизни зависят от безвременных и безлокальных потоков информации, которые в сетевом обществе управляют всеми его основными сферами. Хотя на самом деле одна из ведущих ролей в этом “поточном пространстве” принадлежит финансовым операциям, что позволяет сравнить его с “глобальным казино”[28], где время создает для игроков немалый капитал. И хотя такие свойства “безвременного времени” в “поточном пространстве” финансовых операций могут сопровождаться и глубокими экономическими кризисами, в сетевом обществе, по выражение Кастеллса, “время не только сжимается, но и обрабатывается”.[29]

В главе “Виртуальное время” автор книги выделяет две формы трансформации представлений о времени в мультимедийной культуре, возникающие вследствие одновременности трансляции множества сообщений по разным каналам связи и их коллажного объединения в образующихся гипертекстовых потоках, что придает образам этой информациональной культуры, с одной стороны, беспрерывный характер, а с другой - эфемерный. Это в свою очередь соответствует постмодернистским концепциям, основанным на ироническом отношении к традиционным культурным ценностям и понятиям, определяющим назначение человеческого бытия, и “логике гибкого капитализма и динамике сетевого общества”, которые порождают “безвременность в качестве повторяющейся темы культурных выражений нашего века”.[30]

Прояснению сути этого умозаключения помогает глава “Культура реальной виртуальности”, в которой Кастеллс ссылается на идеи французских структуралистов, утверждавших, что “культуры создаются из коммуникационных процессов”, а “все формы коммуникаций базируются на производстве и потреблении знаков”. Из этих идей следует, что во все времена в различных обществах люди жили в “символической среде”. Исторической спецификой современной новой электронно-коммуникационной системы знаковости является ее способность не стимулировать виртуальную реальность, а конструировать реальную виртуальность”[31], т.е. так достоверно имитировать действительность на экранах видеотехники, что люди начинают считать электронные имиджи более истинными и важными для себя, чем то, что видят в повседневном окружении.

От прежних форм и стадий культурного развития человечества нынешняя “культура реальной виртуальности” отличается глобальными масштабами своего распространения и воздействия на все сферы и устои общественной жизни и человеческого бытия в целом. Кастеллс объясняет это тем, что “новая коммуникационная система радикально трансформирует пространство и время - основные измерения человеческой жизни. Местоположения освобождаются от своих культурных, исторических, географических значений и реинтегрируются в функциональные сети или в коллажи из имиджей, включенные в поточное пространство, которое замещает конкретное пространство или местоположение. Время тоже стирается в новой коммуникационной системе, где прошлое, настоящее и будущее могут программироваться для взаимодействия друг-с другом в одном и том же сообщении. Поточное пространство и безвременное время оказываются материальными основами новой культуры, которая выходит за границы определенного опыта и включает в себя разнообразие исторически передававшихся по наследству систем репрезентации. В такой культуре “выдумка является верой в процесс созидания”[32] не образов, а динамичных имиджей реальности, точнее, реальной виртуальности, в которой границы между действительным и воображаемым если и не стерты, то подвижны, так как посредством компьютерной техники творческое воображение может постоянно изменять и реструктурировать жизненные явления. Такова в трактовке Кастеллса специфика информационального общества, в котором даже города возникают как “процессы” в “поточном пространстве” вокруг сетевых узлов связи, объединяя людей не столько общими типами производственной деятельности, сколько спутниковыми средствами коммуникационной техники.[33]

Резюмируя, Кастеллс определяет сетевое общество как динамичную открытую систему, допускающую новации без утраты баланса. “Сети являются орудиями, подходящими для капиталистической экономики, основанной на обновлении, глобализации и децентрализованной концентрации; для труда рабочих и фирм, базирующихся на мобильности и адаптивности; для культуры с бесконечной деконструкцией и реконструкцией; для политики, направленной, к моментальной обработке ценностей и общественных настроений, и для социальной организации, нацеленной на подавление пространства и уничтожение времени”. Особо выделяется значение “сетевой морфологии” в реорганизации силовых структур и отношений, где “переключатели, соединяющие сети (например, финансовые потоки, держащие под контролем медиаимперии, которые влияют на политические процессы), являются привилегированными инструментами власти” и “основными средствами организации, руководства или неумения руководить обществом”.[34] Благодаря такой морфологии инвестирование различных сфер деятельности глобализирующегося капитала - информационной индустрии, медиабизнеса, сервисных служб, аграрного сектора, здравоохранения, образования, транспорта, техники, торговли, туризма, культуры, военного комплекса, религии, развлечений и спорта - осуществляется посредством “мета-сетей финансовых потоков, где весь капитал отождествляется с товаризованной демократией сотворения прибылей”.[35]

В области культуры “сетевая морфология” ведет к “абстрагированию от истории и географии” и к зависимости от электронных коммуникаций, с которыми аудиторию связывают многообразные коды и ценности, в конечном счете включенные в цифровой аудиовизуальный гипертекст. “Культура” обращается к самой культуре, игнорируя природу до такой степени, что она становится в положение воссоздаваемой (”сохраняемой”) в качестве тоже культуры”.[36]. Аналогичные явления наблюдаются и в других сферах жизни общества, сигнализируя также “наступление нового века, века информационного, ознаменованного автономией культуры по отношению к материальным основам нашего существования”.[37]

Как к этому относиться? Восхищаться или беспокоиться? От прямолинейного ответа на такие вопросы Кастеллс уклоняется, ставя своей методологической задачей “не обеспечение ответами, которые могут быть специфическими в каждом обществе и находить которые должны сами общественные деятели, а постановку некоторых уместных вопросов”. Эта позиция, поясняет он, опирается на веру “в шансы осмысленной социальной деятельности и преобразующей политики без неизбежного дрейфа в сторону смертоносных скоростей абсолютизированных утопий”, на веру в “освобождающую силу самосознания, но без принятия таких его форм, как индивидуализм или фундаментализм”. И конечно, несмотря на возможные интеллектуальные ошибки, ученый выражает свою веру и в то, что наблюдения, анализ и теоретическое осмысление фактов - это и есть тот “путь, который помогает создавать иной, лучший мир”.

http://www.isn.ru

Рекомендуем: вы и встроенный шинглас - ТСАрсенал.